Коррупция XIX века: как предводитель дворянства хлеб у голодающих крестьян украл

_{Улица Николаевская (сейчас — Советская). Фото из фондов ОГИКМ} 

23 апреля 1871 года Аполлинарий Егорович Афанасьев, чиновник особых поручений при Оренбургском генерал-губернаторе, получил письменный приказ: ему необходимо было расследовать одно в высшей степени щекотливое уголовное дело — такое, которое первому попавшемуся следователю не поручишь… Ему нужно было вывести на чистую воду казнокрада, или, по-нынешнему, коррупционера.  То, что в Российской империи была коррупция, никого не удивляло: мало ли тех чиновников ловили, кто в бюджет лапу запускал… Но на этот раз проворовался не какой-нибудь там столоночальник или делопроизводитель, а целый предводитель дворянства! К тому же сын боевого генерала, героя русско-турецкой войны и войны с Наполеоном! К тому же воспитанник бывшего генерал-губернатора! К тому же брат крестника самого государя императора! Такого не то, что допрашивать — на него смотреть-то страшно! Кому ж вести следствие по такому делу, как не чиновнику особых поручений?

_{Фрагмент письма, полученного подполковником Афанасьевым}

Оренбургский полицмейстер — тоже, между прочим, дворянин не из последних — попытался опросить подозреваемого, но тот и говорить с ним не пожелал! Оренбургский губернатор (не военный, не генерал-губернатор Крыжановский, а обыкновенный, гражданский губернатор Боборыкин — да, тогда у Оренбуржья было два «хозяина») — юркнул в кусты: некому, мол, поручить такое ответственное дело.

_{Два губернатора, которые вместе управляли Оренбургским краем: Константин Бобрыкин и Николай Крыжановский}

Вот и получается, что вам, Аполлинарий Егорович, эту кашу расхлебывать. Человек вы бывалый, повоевавший, подполковничьи погоны честно выслуживший — справитесь, пожалуй? Только, ради всего святого, аккуратнее: дворянская честь — штука хрупкая!

Аристократ, кавалерист и особа, приближенная к губернатору

Подозреваемым был 47-летний Виталий Станиславович Циолковский. Из древнего рода польских дворян Циолковских — который, между прочим, дал миру того самого пионера космонавтики Константина Циолковского. Оренбургскому Виталию будущий гений (которому было на тот момент всего 14 лет) приходился дальним родственником, и никто еще не подозревал, что он прославит фамилию на весь мир.

Впрочем, тогда она и так была весьма прославленной. Станислав Циолковский, отец подозреваемого, будучи еще молодым офицером, бил турок на территории нынешних Румынии, Болгарии и Македонии, получил в той кампании ранение и орден святого Владимира с бантом; во время Отечественной служил адъютантом у генерала Эссена, и не просто наблюдал за полем боя со стороны, а лез в гущу, так что получил тяжелое ранение… После войны служил в Оренбурге, где как раз губернаторствовал его бывший командир, Петр Эссен: ловил в степи контрабандистов; сопровождал дипломатическую миссию в Бухару, отбивая атаки хивинцев; сопровождал научную экспедицию ученого Федора Берга, впоследствии ставшего генерал-губернатором Финляндии… Наконец, получил генеральские эполеты и был назначен командующим Башкиро-мещерякским войском. За годы военной службы получил бессчетное количество наград, но все они меркли перед главной: его младшего сына Николая крестил сам император Николай I — «по заслугам отца». Это был не просто красивый жест — в Российской империи такие мелочи дорого стоили.

^{Биография Виталия Циолковского, изложенная им самим чиновнику Афанасьеву. Фрагмент протокола допроса}

Старшего сына, Виталия, монархи на руках не держали, но и он рос среди аристократов. Когда будущий предводитель дворянства был подростком, его отправили из Оренбурга в столицу, где он, по его собственным словам (цитата по протоколу допроса) «воспитывался в доме покойнаго С.-Петербургскаго генерал-губернатора, графа Петра Кирилловича Эссена».

Достигнув возраста 17 лет, сын боевого отца (к тому времени уже скончавшегося) поступил на военную службу. И, есть такое ощущение, с ней как-то не заладилось: уж очень часто юный офицер менял командиров и гарнизоны. Сначала (перечисление идет по анкете, заполненной им и подшитой в уголовное дело) это был Уфимский казачий полк. Потом — Второй Оренбургский линейный батальон (то есть уже пехота). Потом — 3 пехотный корпус, формировавшийся в Тамбовской губернии, и почти сразу, всего через 3 месяца, — в Полоцкий Егерский полк. Еще чуть больше полугода — и снова перевод, на этот раз в гвардию: в Кирасирский Ее Императорского величества лейб-гвардии полк. Это самая-самая элитная часть, легендарные «синие кирасиры». Считалось, что они отвечают за личную охрану членов императорской фамилии, но по большей части гвардейцы участвовали в церемониях, и требования были специфическими: все лошади — одинаковой рыже-золотистой масти, все солдаты («нижние чины») — высокие красивые брюнеты, ну, а все офицеры, разумеется, — отпрыски древних дворянских фамилий. Но и здесь Виталий Циолковский не прижился: полтора года спустя «по домашним обстоятельствам» он ушел в отставку в чине поручика — то есть, по-нынешнему, старшего лейтенанта. Не густо для генеральского сына…

«На гражданке» он послужил бухгалтером в Пермской палате государственных имуществ, и через полтора года «был уволен по прошению», после чего и прибыл в Оренбургскую губернию, где и поселился в родовом имении.

А в 1856 году дворяне Оренбургского уезда избрали блестящего молодого человека, поездившего по миру и повидавшего немало балов и парадов, своим предводителем. Нам, воспитанным на «Двенадцати стульях», эта должность Кисы Воробьянинова кажется смешной, но тогда ничего смешного в этом не было — наоборот, максимально почетно. Предводитель избирался на «трехлетие» — то есть три года. Он решал председательствовал на заседаниях разных комиссий, его голос считался решающим по ряду вопросов. Денег за это не платили — заниматься общественной работой требовала дворянская совесть.

Наверное, предводитель из Циолковского вышел хороший: его переизбирали аж три «трехлетия» подряд! Тем оглушительней грянул гром: главный хранитель дворянской чести — и вдруг проворовался.

_{Улица Николаевская. Почтовая открытка из фондов ОГИКМ}

Полицмейстеру провести допрос не хватило духу. И полномочий

Вскрылось это интересным образом. Когда не место предводителя Оренбургского дворянства вместо Циолковского был избран другой человек — отставной генерал, крупный помещик Ипполит Данилович Шотт.

Разбираясь в бумагах, оставленных предшественником, новый предводитель обнаружил, что много лет назад из казны (то есть, по-нынешнему, бюджета) выделялось 3 тысячи рублей на покупку хлеба для голодающих крестьян.

В 1862 году голод вспыхнул среди крестьян Каноникольского медеплавильного завода — одного из крупнейших (и древнейших) промышленных предприятий губернии. Расположен он был неподалеку от Сибая, в нынешней Башкирии.

_{Каноникольский завод на карте 1869 года}

После отмены крепостного права в 1861 году производство меди стало нерентабельным, и огромное количество рабочих, имевших официальный статус «крестьянин», оказалось на улице без средств к существованию. Им срочно нужно было возвращаться от работы у плавильных печей к забытому уже ремеслу — возделыванию земли. Но этот переходный период, конечно, оказался для них крайне тяжелым, потому губернское начальство и распорядилось закупить для них пшеницы и ржи на 2 тысячи рублей — деньги по тем временам огромные. «Оренбургская комиссия народнаго продовольствия» выдала их Циолковскому: кому ж и распоряжаться казенными деньгами, как не предводителю дворянства, воплощению честности и благородства? Предполагалось, что крестьяне получат хлеб, станут на ноги, а потом, спустя сколько-то лет, вернут деньги в казну согласно распискам. Только вот ни денег, ни расписок нигде не оказалось: две тысячи просто исчезли.

В 1865 году возникла опасность голода в другом месте: в деревне Ивановке Репьевской волости (теперь это село Ивановское Тюльганского сельсовета).

_{Ивановки на карте 1869 года нет, но есть Репьевка — центр Репьевской волости, по-нынешнему района}

Здешние крестьяне в 1864 году получили скудный урожай, и за зиму съели всю рожь, в том числе и ту, что откладывалась на семена. Пришла весна, а сеяться-то нечем! Не засеют поля — и новой зимы люди не переживут… продовольственная комиссия при губернаторе снова написала письмо в казначейство: выдать Циолковскому тысячу рублей «на покупку хлеба для обсеменения полей крестьян дер. Ивановки». Выдали, Циолковский их принял. И опять: крестьяне ничего в казну не вернули, да и расписок нет ни одной.

Новый предводитель Шотт обратился к Циолковскому, но тот его проигнорировал. Оскорбленный Шотт пожаловался в полицию, и к Циолковскому отправился сам полицмейстер.

Из письма губернского правления:

— …Полицмейстер донес, что со стороны его хотя и делались настояния о скорейшем достижении Циолковским требуемых сведений, но все эти настояния за постоянным отсутствием Циолковскаго из квартиры остались без исполнения, и наконец в последний раз Циолковский отозвался «Когда соберу сведения, тогда и доставлю».

_{Этот фрагмент на страницах дела 150-летней давности}

Просто представьте себе эту картину. Главный полицейский громадной губернии приезжает к подозреваемому домой, а лакей отвечает: барина нету. Понятно, что барин дома сидит, кофий пьет, но что сделаешь, не врываться же в дом! Второй раз приезжает начальник, третий, пятый — ну, вот нет барина! Наконец барин-подозреваемый выходит и говорит: я вас услышал, как соберу бумаги, так передам их. И не передает! А полицмейстер пучит глаза, как тот милиционер-мем: «Тут наши полномочия все». Казначейство обратилось к губернатору Боборыкину: делайте что-то, деньги-то большие! Но губернатор, как уже говорилось, выдал великолепнейшую отписку: «Нет ни одного свободнаго чиновника, которому можно было бы поручить производство следствия по изложенному предмету».

«Продал лошадь для прокормления детей»

Итак, за дело взялся отставной подполковник Афанасьев. Он первым делом отправился, как говорят современные оперативники, «на землю»: туда, где и произошло преступление, то есть к крестьянам-бывшим металлургам. Опросив несколько десятков из них, Афанасьев убедился: люди 9 лет назад, действительно, погибали с голоду, и к ним приезжал барин, молодой дворянин. Побеседовал, посочувствовал, пообещал помощь, но помощи этой они так и не увидели.

Из протокола допроса крестьянина Андрияна Чурилкина:

— Я Андриян Иванов Чурилкин, от роду мне 57 лет, неграмотный, женат, имею детей. В 1862 году я нуждался в продовольствии хлеба, как от завода в то время хлеба не было. Бывший уездный Оренбургский предводитель дворянства Циолковский приезжал в завод, я обращался к нему и говорил, что пропадаю с голоду и хлеба нет, он обещал дать пособие продовольствием, но я онаго не получил. Я продал лошадь для прокормления детей, а сам пошел на сторону с сыном зарабатывать хлеб, что показываю по сущей справедливости.

Таких протоколов — пара десятков. Разные крестьяне говорят плюс-минус одно и то же: дети пухли, есть было нечего, приезжал предводитель, это ничего не дало, пришлось идти «на сторону» или «в зимогоры» — то есть в город на временные заработки. Тогда это считалось делом не слишком достойным, и само слово «зимогор», то есть сезонный рабочий из деревни, было окрашено негативно, а иногда и вовсе употреблялось как ругательство. Но от нужды становились зимогорами, куда деваться-то…

_{Подписи грамотных (относительно) крестьян, которые лично «руку приложили», то есть подписались под протоколами. За неграмотных расписывались понятые}

Опрос крестьян деревни Ивановки дал аналогичный результат: «вспомоществования» от государства они так и не дождались.

Где казенные деньги? У родного человечка

Вооруженный этими протоколами (а еще распоряжением Правительствующего Сената, предписывающим произвести дознание по делу), Афанасьев отправился уже к самому Циолковскому. Тот подполковника принял, но, судя по тону его ответов, счел себя смертельно оскорбленным. Дескать, он за это дело и взялся-то только из человеколюбия, желая помочь несчастным крестьянам, а его в какой-то уголовщине подозревают!

Из протокола допроса Виталия Циолковского:

— Притом же, на всякое подобное поручение он, Циолковский, смотрит, как на дело частное, ибо никакой закон исполнять такого поручения его не обязывал, как предводителя дворянства. Поручение это он, Циолковский, мог принять и не принять, если же исполнить его, то совершенно добровольно.

Интересная, конечно, позиция: деньги из казны взял — и за то скажите спасибо, мог бы вообще мимо пройти!

Афанасьеву он предъявил расписки на 25 рублей: это были деньги, которые он из своего кармана раздал наиболее нуждающимся крестьянам Каноникольского завода, ну а потом, получив бюджетные, возместил сам себе, конечно... Афанасьев расписки взял, но поинтересовался: хорошо, по 25 рублям вопросов больше нет. А остальные 1975 где? Циолковский дал ему странный договор, без даты, составленный буквально на коленке: дескать он, предводитель дворянства, приобрел хлеб для крестьян у… Татьяны Циолковской, вдовы генерал-майора Станислава Циолковского. То есть у своей матери.

Афанасьеву пришлось и со вдовой вступить в переписку.

Из письма Татьяны Циолковской:

— С сыном моим, бывшим Оренбургским уездным предводителем дворянства Виталием Циолковским, действительно я заключила домашнее условие в том, что продала я ему 2800 пудов [около 45 тонн — прим. 1743.ru] разнаго рода хлеба [то есть ржи и пшеницы — прим. 1743.ru] в 1862 году, и получила от него за это количество хлеба 1975 рублей.

_{Фрагмент письма матери обвиняемого}

Сейчас сложно сказать, насколько адекватными были эти цены — тем более что соотношение «рожь-пшеница» не приводится — но сам по себе факт, что хлеб предводитель купил у родного человечка, заставляет задуматься.

На вопрос, забрал ли сын купленный хлеб, мать отвечала уклончиво: что-то, мол, забрал, что-то осталось… Что ж ей, самой надо было бегать, кому отдать зерно это? Теперь, конечно, его уж нет, ведь 9 лет прошло, хлеб столько не хранится.

Что касается хлеба для жителей Ивановки, то его Циолковский похожим образом 3 года спустя приобрел у какой-то помещицы Красильниковой (не состоял ли он и с нею в родстве, в деле не уточняется), но цена была куда выше: 1000 пудов за 1000 рублей. То есть у матери он зерно покупал по 70 копеек за пуд, а у Красильниковой — уже по рублю! Впрочем, тут было уже не до ценообразования: Афанасьева интересовало, почему он крестьянам-то этот хлеб не отдал? Циолковский ответил, что бюрократы из Оренбургского казначейства так затянули выделение средств, что, когда он купил зерно, сев уже закончился, и надобность в зерне отпала. Ну хорошо, настаивал Афанасьев, а куда этот хлеб, оплаченный государственными деньгами, но не доехавший до голодающих, подевался?

Из рапорта Аполлинария Афанасьева:

— На спрос, где именно хранится хлеб, гупленный у г. Циолковской и г. Красильниковой, г. Циолковский отозвался, что оный находится на земле в Усерганской волости, а так как хлеб требовал постояннаго освежения, он не мог храниться в закромах, а лежал в скирдах. По предложению г. Циолковскому указать, места, где находится хлеб, г. Циолковский требования не исполнил и ответа не дал, а равно не дали ответа вдова генерал-майора Циолковская и жена штабс-капитана Красильникова.

Усерганская волость относилась к Орскому уезду — это довольно обширная территория, относящаяся сейчас к Кувандыкскому району Оренбургской области, а также Зилаирскому и Зианчуринскому районам Башкортостана. Циолковский объяснил, что ссыпать хлеб в амбары он не стал, потому что что в таком случае он пропадет (это чистая правда, для того и нужны элеваторы: зерно в них не преет), а оставил их в скирдах прямо в поле. Где именно, в каком поле? Понятно, что за 9 лет оно в любом случае сгнило, но хоть место-то указать можно?! Тут бывший предводитель изобразил еще один мем: «Ой, все». Он просто перестал отвечать на вопросы и потребовал, чтобы его делом занимался не какой-то там подполковник, а лично министр внутренних дел.

Из протокола допроса Виталия Циолковского:

— Оба эти обстоятельства, о ссуде крестьянам дер. Ивановка и Каноникольскаго завода, Циолковский прост довести до сведения министра внутренних дел на его усмотрение.

«Суд да дело» растянулись на 20 лет... Но и этого не хватило 

Собственно, на этом расследование Афанасьева завершилось. Да и что тут было расследовать? Дело-то ясное… Материалы были отправлены в столицу для принятия решения. Наверное, осудили бывшего предводителя, как вы думаете?  

Но 11 лет спустя, в 1882 году, Оренбургская судебная палата рассматривала новое дело — об изъятии у семьи Циолковского (который умер в ноябре 1880 года) за долги его имущества. В частности, речь шла о винокуренном (то есть водочном) заводе, который был продан купцу Оглодкову. Кредиторы требовали эти деньги изъять и пустить на погашение долгов. Так вот: в том же документе сообщается:

— Имея в виду, что Оренбургской палатой Уголовнаго и Гражданскаго суда дело по обвинению бывшаго предводителя дворянства, губернскаго секретаря Виталия Циолковскаго о растрате вверенных ему по службе денег производством еще не окончено…

_{Первый лист постановления, изданного в 1882 году, и лист, где сообщается о давнем расследовании}

С момента растраты (первой ее части) прошло 20 лет. С момента выявления и завершения расследования — 11 лет. Обвиняемый два года как умер. Дело НЕ ОКОНЧЕНО! Да уж, не торопилось правосудие, не торопилось… В отдельных случаях, когда касалось людей значимых. Впрочем, мы и сейчас это порой наблюдаем. Некоторые традиции очень живучи.

_{Оренбург на почтовой открытке из фондов ОГИКМ}

* * * 

Напоминаем, что все истории проекта «Оренбургский ретро-детектив» основаны исключительно на реальных историях, происходивших в Оренбургском крае: все они взяты из старых уголовных дел, хранящихся в Объединенном государственном архиве Оренбургской области. 

Предыдущие выпуски проекта:

Сезон 1

Глава 1: о загадочном убийстве кухарки оренбургского чиновника.

Глава 2: о молодой крестьянке, которую посадила на цепь в сарае и морила голодом собственная свекровь.

Глава 3: о том, как «Оренбургская группа террористов» вымогала деньги у купца, гласного городской Думы.

Глава 4: о том, как 17-летняя сирота, вышедшая замуж за отставного солдата, накормила нелюбимого мужа отравленным пирогом.

Глава 5: о том, как жители отдаленного хутора обвинили своего соседа в колдовстве. 

Глава 6: о том, как тяга к юным девочкам привела солидного чиновника на каторгу.

Глава 7: о том, как польский дворянин-бунтовщик был осужден за коррупцию в Оренбурге.

Глава 8: о том, как агент угрозыска поехал арестовывать бандитов и погиб в перестрелке с сектантами. 

Глава 9: о том, как в пехотном училище вдруг стали пропадать мука и постное масло. 

Глава 10: о том, как рубака-милиционер погорел на взятках.

Сезон 2

Глава 1: о том, как арестанты Беловской тюрьмы выкопали деревянными ложками путь на свободу. 

Глава 2: о смерти в любовном треугольнике.

Глава 3: о смерти богатой вдовы, в которой обвинили ее молодого мужа

Глава 4: о том, как в степи исчезли верблюд и его хозяин

Глава 5: об убийстве ребенка дворянина и осужденной воровки

Глава 6: о пьяной стрельбе из казенного «леворвера»

Глава 7: как оренбургская полиция отыскала предводителя загадочных сектантов-«хлыстов»

Глава 8: как казак и пастух делили «заповедную степь»